|

Мы хотели вызвать сопереживание детям

16 февраля 2019 - Администратор
article2330.jpg

Понимая, сколь ужасающа будет реальность мира на экране; я, как никогда, почувствовал значение катарсиса. Вообще я считаю, что произведение кинематографа, если оно целостно, должно быть столь же совершенно по форме, как, скажем, форма храма, и только в этой целостности рождается ка-кая-то идея. 

И высшая его точка — точка катарсиса, точка предельного сопереживания, когда человек, сидящий в зале, проходит через духовное очищение. Вне этого, на мой взгляд, не существует искусство, оно не выполняет своей духовной функции. Поэтому финал в структуре фильма и есть та высшая форма сопереживания, где столкнулись страшная реальность гибели мира с пронзительной, неумолимой потребностью человека в надежде на торжество добра.



И умирающий старик-профессор, ученый, испытывающий чувство собственной вины, понимает, что самое дорогое, что он может оставить детям, обожженным ядерным огнем, — это даже не хлеб, а надежда. Нельзя оставить человека без надежды. Верно ли он говорит, что надо идти, почему он это говорит, потому ли, чтобы скрасить последние минуты их существования, или потому, что он действительно, отчаявшись, верит в это, — нет ответа. Но дети воспринимают его слова в контексте рождественской елки, в контексте человека, оказавшегося способным на добро в нечеловеческой ситуации и не потерявшего себя, веры. Это глубоко метафорическая сцена, и точка катарсиса, на мой взгляд, в соединении казалось бы несоединимого: мы понимаем — выжить невозможно, но нам необходимо надеяться, считать все случившееся страшным сном, которого не должно быть.


Мне кажется, в чем-то современное искусство стало циничным. Оно очень часто боится простых и естественных эмоций. Боязнь впасть в сентиментальность часто оборачивается отказом от сопереживания простым и, собственно говоря, святым вещам. В данном случае мы хотели вызвать в зрителе сопереживание детям. Это сопереживание взывает к самому сущностному в человеке. А сопереживать детям — уже значит выйти из зала с желанием сделать все, чтобы не допустить подобного в реальности. Это было самым сложным в фильме, ведь сюжетно в нем нет выхода и нет надежды, и все же эмоционально финал пронизан надеждой — за рамками фильма. Как дети уходят от нас, словно бы уходя за пределы своего экранного существования уже в реальную жизнь, так и там, в зрительном зале, находится ответ на вопрос — куда они идут.


Адамович очень правильно писал: ситуация ныне такова, что не говорить надо о ядерной катастрофе — кричать надо. Когда случается пожар, кто-то обязательно крикнет «Пожар!», и люди бросаются тушить его. Мы поставлены в ту же ситуацию. Наш фильм — наш крик об этом. Конечно, я выбирал людей, которые пойдут со мной в это испытание — постановку фильма. Но я бы сказал, что они и сами себя выбрали. Дело в том, что в производственном отношении картина была чрезвычайно тяжелая, и судьба ее складывалась непросто. Она затрагивала очень острые темы, о которых у нас в кино еще не говорилось, отсюда, естественно, атмосфера споров и определенных конфликтов. Но люди, согласившиеся со мной работать, знали, на что они идут. Мне кажется, они пришли, осознавая важность нашей работы и понимая, что в ней — их возможность сделать что-то, чтобы не допустить ядерной катастрофы. Скажем, Ролан Анатольевич Быков человек очень занятой, но при всей занятости он почти год своей жизни посвятил работе над нашей картиной.

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!